Информационная война и будущее европейской культуры Используя ложь в рамках методик тотальной информационной...

Информационная война и будущее европейской культуры

Используя ложь в рамках методик тотальной информационной войны, Запад не только дискредитирует себя, но и подрывает культурные основы своего существования. Избавляясь от ответственности перед историей, западная цивилизация в конечном итоге проиграет начатую ею войну.

Информационная война — это военная стратегия нового типа, которая изменила сегодняшний мир и у которой есть в том числе и культурные последствия. Всё это мы можем наблюдать на примере украинского кризиса.

Немцы чувствуют сегодня, что в Германии что-то происходит не так с освещением России в СМИ. Материалы о России в немецких газетах, радио- и телепередачах не оставляют впечатления, что они подготовлены на основе независимых исследований, свободных и честных суждений множества отдельных журналистов. Иначе как объяснить тот факт, что в сообщениях совершенно разных изданий используются одни и те же аргументы, выражения и понятия? Один из примеров — постоянное соседство в материалах, а иногда даже в одном предложении имени Путина и названия террористического «Исламского государства», как если бы речь шла о сравнимых феноменах.

Похожую унификацию в сообщениях прессы мы видим и при освещении важных новостей и событий, о которых немецкие СМИ либо умалчивают (выстрелы на киевском майдане 20 февраля 2014 года), либо преподносят их однобоко и тенденциозно (расследование пожара в Доме профсоюзов в Одессе 2 мая 2014 года и, конечно, анализ ситуации со сбитым «боингом» компании Malaysia Airlines, следовавшим рейсом MH 17). Никакой подтверждённой информации об этих событиях не предъявлялось, и поэтому относительно легко удавалось убедить читателей и зрителей, что «во всём виновата Россия». Но как только всплывали первые противоречия, как только официальный «нарратив» вины России выявлял свою несостоятельность, тема либо просто исчезала со страниц газет, либо сообщения становились очень односторонними. Так, например, многие возражения о причастности России к катастрофе с малайзийским лайнером, которые после крушения MH 17 были опубликованы в интернете бывшими военными, сотрудниками спецслужб и лётчиками, были практически полностью проигнорированы респектабельными немецкими СМИ.

Помимо широкого использования умолчаний и единства в выражениях есть и ещё один признак, который характеризует немецкую и в последнее время вообще всю западную прессу. Это истеричный тон медиасообщений. Преобладание эмоций компенсирует недостаток анализа. Особенно отчётливо этот тренд проявляется в освещении катастрофических событий, которые сразу же становятся ключевыми, как сбитый MH 17. Так, в первые часы после катастрофы, когда ничего ещё не известно об обстоятельствах трагедии и единственно достоверна смерть многих невинных людей, большинство редакторов газет, телеведущих и вместе с ними многие политики синхронно указывают пальцем на Москву. И тогда эти обвинения закрепляются в сознании зрителей. Наш мозг так устроен: всё, что связано с сильными эмоциями и переживаниями, накрепко запечатлевается в нашем сознании, в нашей памяти. Ужас, вызываемый такой катастрофой, как крушение пассажирского самолёта, – это исключительно сильная эмоция, которая оставляет очень сильные впечатления. Если потом, несколькими неделями позже, когда пик эмоций уже пройден, появятся какие-то сомнения в предъявленных обвинениях и, возможно, даже какая-то газета осторожно опубликует такие мнения, эту информацию едва ли кто-то примет за правду. Эти публикации уже не будут так массово влиять на сознание, как обвинения в первый момент, когда все были растеряны.

Другими словами, современные западные медиа (а в последнее время и отдельные российские издания) используют слабости человеческой психики. В моменты трагических событий, когда человек особенно уязвим, они вместо уважения и бережного отношения к людям эксплуатируют в своих целях эту психологическую реакцию — повышенную подверженность внешнему воздействию. Хотя не всегда ясно, насколько целенаправленно и злонамеренно эта манипуляция производится в том или ином отдельном случае, однако то, что здесь налицо образец медийной манипуляции, совершенно очевидно.

Мы живём в западном мире в государствах, работающих по республиканским (демократическим) принципам, где существует высокоразвитая правовая система, где законами гарантирована свобода и независимость прессы. Так, в конституции Германии есть статья об отсутствии цензуры. Однако если цензуры нет, почему в медиакультуре дела обстоят так, как описано выше?
 
Как всё началось: вьетнамская война

Корни этой ситуации находятся далеко в прошлом. Паттерны военной пропаганды содержатся ещё в речах политиков античности. В новой истории истоки современного интенсивного использования военной пропаганды можно найти в событиях Крымской войны 1853–1856 гг. Но гораздо ближе к нам по времени другой пример — война во Вьетнаме.
Поражение во Вьетнаме означало для США огромное унижение. Вопрос, почему супердержава потерпела поражение в войне против маленького народа с рисовых полей, занимал многих представителей консервативной американской элиты все 70-е годы. Вскоре возобладало мнение, что войну против Северного Вьетнама в принципе можно было бы выиграть, если бы не была утрачена поддержка американских военных действий со стороны населения США. Таким образом, большая часть американских элит пришла к выводу, что война во Вьетнаме была проиграна в первую очередь из-за того, как она освещалась в СМИ. Этот диагноз повлёк за собой опасную «терапию». Был сделан следующий вывод: чтобы победить в любой из будущих войн, необходима изощрённая медийная стратегия: нужно выигрывать войну не только на полях сражений, но и на «домашнем фронте». Эта установка привела к милитаризации как раз тех институтов, которые находятся в основании республиканского общественного порядка, — к милитаризации СМИ.

После поражения во Вьетнаме, прежде чем США снова вступили в военный конфликт с участием большого числа своих военнослужащих, прошло 16 лет. Война в Персидском заливе в 1991 году, так называемая вторая война в Заливе, была спланирована и проходила как хорошо подготовленный медийный спектакль. Вторжение в Ирак сопровождалось драматическим событием. По сообщениям СМИ, иракские солдаты в одном из роддомов Кувейта вытащили из инкубаторов сотни младенцев и оставили их на полу умирать. Контраст между животной жестокостью и беззащитностью маленьких существ, который подчёркивался в медиа, вряд ли мог быть сильнее и вряд ли мог кого-то оставить равнодушным. Однако позднее выяснилось, что медсестра, которая рассказала обо всём этом конгрессу США, оказалась дочерью кувейтского посла в США и никогда не работала в описываемом госпитале. Агентство Hill & Knowlton выдумало этот случай, чтобы убедить американскую общественность в необходимости войны с Ираком. (Hill & Knowlton — ведущее американское PR-агентство, работающее в глобальном масштабе; имеет 90 офисов в 52 странах. Специализируется на весьма грязных заказах. Среди клиентов фирмы — табачные компании, отрицающие доказанность вреда курения, Церковь сайентологии, банки, обвиняемые в отмывке криминальных денег, правительства многих стран, обвиняемые в нарушении прав человека и стремящиеся повысить свою репутацию. Фирма также замечена в связях с ЦРУ США. — Прим. ред.)

Тенденциозность подачи информации в СМИ наблюдалась в ходе всей этой войны. Журналисты, которые готовили свои репортажи о событиях в Ираке, были на этот раз — в отличие от Вьетнама — так тесно интегрированы с Пентагоном, что они почти автоматически освещали войну именно с позиций американской армии. Телезрители могли наблюдать на экране траектории высокоточных бомб и снарядов, влетающих как по волшебству в окна и вентиляционные шахты зданий и создававших впечатление «чистой» войны с небольшим числом гражданских жертв. Из Саддама Хусейна, руководителя страны, против которой велась война, сделали нового Гитлера. В медиаресурсах союзников вторая война в Заливе была воплощением справедливой войны. О многих её темных сторонах стало известно лишь годы спустя.
Например, о том, что США были заранее предупреждены о вторжении Хусейна в Кувейт. И о том, что Хусейн благодаря противоречивым высказываниям посла США Эйприл Гласпи решил: США займут в этом конфликте нейтральную позицию. И о том, что число жертв среди гражданского населения было намного выше, чем сообщалось, что лишь малая часть бомбардировок происходила с использованием высокоточных бомб, что массовое уничтожение с воздуха убегавших из Кувейт-сити иракских солдат не имело никакой военной необходимости и стало, по сути, военным преступлением.
 
Логика ведения информационной войны

Вторая война в Заливе в 1991 году была лишь первой в последовавшей череде войн нового типа. Войн, в которых медийное освещение имело решающее значение и которые в военных кругах обозначаются как информационные. Но в чём различие между информационной и обычной войной? Ведь механизмы пропаганды известны и применялись давно?

В информационной войне победа в медийном пространстве фактически важнее, чем победа на поле боя. Это решающее отличие от традиционных войн, в которых хотя и применяются инструменты пропаганды, но их исход окончательно определяется на реальном театре военных действий. Почему в информационном противостоянии пропаганда важнее самого хода войны? Потому что победа в медийном пространстве является решающей для фактора мобилизации и консолидации общества, а значит, и решающей для исхода конфликта.
Если война выигрывается в реальности, но не в СМИ, то риторика публичного освещения способна вызвать эффект противодействия мобилизации и в конечном счёте аннулировать достигнутую победу. Это значит, что в итоге с наибольшей вероятностью войну выигрывает та сторона, которая способна продвигать в СМИ, а значит, и в общем восприятии реальности свой нарратив. С точки зрения военных бюджетов это делает более важным вложение финансовых средств в PR-стратегию, чем выделение их на традиционное оружие. Это также подразумевает, что те, кто ведёт войну, не могут себе позволить игнорировать медийную сферу и не оказывать на неё влияния. Как можно представить себе такое планирование?

В основе лежат те же технологии, что в сфере рекламы и PR. Перед тем как вывести на рынок новый продукт, специалисты проводят исследования потребительских привычек, ожиданий, потребностей и страхов целевой группы. Персонажи и обстановка рекламных видео придумываются с учётом неосознанных стремлений и ассоциаций целевой группы и должны действовать на бессознательном уровне. Если целевой группой является определённое поколение, уделяется внимание даже детским и юношеским воспоминаниям, опорным для данного поколения, и дальнейшему жизненному опыту его представителей. При создании того или иного бренда всегда важно, какие мысли и ассоциации он пробуждает у потребителя. Воздействие каждого понятия, включённого в рекламное сообщение, точно взвешено и просчитано. Если продукт или фирма пользуются плохой репутацией, будут разработаны рекламные стратегии, которые обойдут эти ассоциации или попытаются превратить их в позитивные.

Такие же техники применяются и в информационной войне. Разница лишь в том, что продвигаться должен не позитивный образ продукта, а негативный образ страны противника. Также те, кто планирует информационную войну, часто вынуждены сразу реагировать на происходящие события, поэтому в её ходе долгосрочная PR-стратегия должна быть достаточно гибкой, чтобы в неё могло вписаться освещение СМИ текущих событий. В случае с информационной войной США или НАТО против России нужен анализ ассоциаций, чувств и исторических воспоминаний, связанных с Россией в отдельных западных обществах, особенно среди немецкого населения.

Попытаемся представить себе, какие это могут быть картинки, ассоциации и клише и как они могли бы использоваться в информационной войне. Большая их часть относится к периоду холодной войны. Только относительно малая часть сегодняшнего имиджа России — например, портрет богатых русских — появилась в последние 25 лет. Существует, например, историческая память о военном вторжении СССР в Венгрию в 1956 году и в Чехословакию в 1968 году. Картина едущих по Будапешту и Праге танков прочно закреплена в коллективной памяти граждан западных стран. Эти ассоциации легко снова разбудить и включить в определённую информационную кампанию. Например, связать их со страхом перед грядущими вторжениями России — на Украину, в страны Балтии или Польшу. И такая кампания, скорее всего, умалчивала бы, насколько невероятен подобный вариант развития событий с учётом военно-стратегических соображений в нынешних условиях. Публично нигде не говорилось бы о том, насколько положение вещей изменилось со времён холодной войны.

Также против России могут быть использованы и другие паттерны времён холодной войны — например, что Российское государство столь же автократично, как и СССР. Что оно вынашивает прежние экспансионистские планы, так же истребляет всякое инакомыслие внутри страны, как в брежневскую эру. Что Россия, как и при Сталине, поддерживает систему ГУЛАГа и лагерей. Что пресса в стране сегодня, как и во времена холодной войны, полностью под властью цензуры и что русские СМИ занимаются исключительно пропагандой и т.д. и т.п. В ходе информационной войны НАТО против России, вероятно, предпринимались бы попытки создать впечатление, что сегодняшняя Россия — это всё ещё СССР, что это страна с изоляционистской идеологией. Одним словом, что Россия за последние 30 лет ничуть не изменилась.

Ещё один идеологический инструмент времён холодной войны, который может быть задействован для очернения России, — это уравнивание фашизма и социализма, которое со стороны Запада обосновывалось через тезис о «тоталитаризме». Всё это также можно обновить и пустить в ход. Так, России по причине её «тоталитарного» прошлого можно было бы приписать шовинистическую идеологию и утверждать, что отделение Крыма от Украины и его присоединение к России — часть большого националистического проекта, сравнимого с присоединением к Третьему рейху немецкоязычных территорий в Европе, например, Судетов. Этот нарратив создавал бы, прежде всего в Германии, особенную напряжённость в связи с исторически полученным чувством вины немцев за Вторую мировую войну. Это было бы приглашением проецировать своё чувство вины за войну на Россию как наследницу СССР. И это на фоне того, что у Советского Союза во Второй мировой войне было самое большое число жертв — 27 млн погибших. Конечно, на данный момент найдётся немного немцев, которые готовы были бы к такой сомнительной переоценке. Но тенденция может возникнуть опасная. Надо отметить, что отношение к событиям Второй мировой войны в последние годы и без того дало крен в сторону завышения заслуг союзников. Так, 70-летие Сталинградской битвы почти не нашло отражения в СМИ, а 70-летие «Дня Д» (день высадки войск союзников в Нормандии. —  Прим. ред.) было широко представлено на страницах газет и журналов, в электронных медиа, став большим публичным торжеством.
 
Реальная и мифическая Россия

Всё вышесказанное не более чем гипотетические размышления. Но ведь они во многом в точности соответствуют реальным материалам СМИ о России, которые публиковались в западных медиа как в ходе украинского кризиса, так и до него. В сегодняшней западной прессе Россия изображается негативно в подавляющем числе новостных материалов. При этом используются, прежде всего, две стратегии. Одна описывает Россию примерно с тем же набором слов и понятий, какой использовался на Западе в 1950–1980-е годы в отношении СССР. А вторая пытается описать Россию как продолжателя Третьего рейха, сравнивая объединение с Крымом с аннексией Судетов. У обоих подходов имеются внутренние противоречия.

Первый нарратив, в рамках которого сегодняшняя Россия представляется как продолжение СССР, полностью игнорирует действительность. Вряд ли в мире есть страна, которая бы изменилась столь же сильно за последние 25 лет, как Россия, которая претерпела большие социальные, культурные и интеллектуальные трансформации. К тому же этот нарратив совершенно упускает из виду, что СССР в своей поздней фазе сам устал от своей политической культуры и поэтому добровольно ушёл из Восточной Европы, позволив Германии объединиться. Начав с перестройки, через либерализацию 90-х годов, страна преодолела 15–20-летнюю историческую фазу, после которой практически невозможно воспроизводство каких бы то ни было советских традиций в чистом виде. Это положение вещей, которое наши так называемые «эксперты по России» в западных СМИ постоянно отрицают, используя старые советские шаблоны 30–40-летней давности для описания актуальной политики.

Но ещё хуже – об этом, к сожалению, нужно сказать – сравнение сегодняшней России с Третьим рейхом. Потому что, даже если оставить в стороне преднамеренное искажение исторической памяти о Второй мировой войне, в этой аналогии полностью упускается из виду, что Россия никогда и ни в какой период своей истории не была националистическим государством. Российская империя была такой успешной на протяжении столетий потому, что она не порабощала народы, а интегрировала. В царское время для грузин, украинцев и даже представителей центральноазиатских этносов было принципиально возможно делать карьеру в госаппарате. Советский Союз ещё более развил эту практику. Самый знаменитый пример — Иосиф Сталин, реальное имя которого Иосиф Виссарионович Джугашвили и который, будучи грузином, смог стать руководителем СССР. Также и коренное население Сибири никогда не чувствовало себя, в отличие от индейцев Северной Америки, жертвой геноцида, и большая его часть смешалась с русским населением. Если сегодня спросить среднестатистического русского о его происхождении, то окажется, что у него есть украинские, армянские, грузинские, татарские, еврейские, казахские и даже в некоторых случаях немецкие корни. Большая часть современного российского населения имеет смешанные корни. Однако эти люди осознают себя русскими. Хотя их принадлежность к русской нации не этническая, а обоснована скорее культурно, исторически или иногда политически. Мышление в категориях этнической принадлежности чуждо России. Оно ещё никогда не играло роли в политике, и поэтому нельзя ожидать, что будет играть какую-то роль в будущем.

К тому же тезис о националистическом проекте России входит в противоречие с политической реальностью последних месяцев и лет. Об этом недавно написал американский эксперт по геополитике Джон Миршмайер: «Если бы Путин был привержен идее создания Большой России, то эти его намерения как-то проявлялись бы и до 22 февраля.
Однако не существует фактически никаких доказательств того, что он был склонен к захвату Крыма или тем более других украинских территорий до этой даты. Даже западные лидеры, поддерживавшие расширение НАТО, делали это не из страха перед тем, что Россия вот-вот прибегнет к военной силе». Миршмайер интерпретирует действия России в Крыму как реакцию на поддержку Западом свержения Януковича, что привело к власти правительство «прозападное и антироссийское до мозга костей — в него вошли четыре высокопоставленных чиновника, которых с полным правом можно было бы назвать неофашистами».

Однако ни на указанные особенности российской истории, ни на детали киевского переворота 22 февраля наши так называемые «эксперты по России» в немецкой прессе не обратили внимания. Почему? Может быть, потому, что решающим ориентиром в работе этих экспертов являются вовсе не реалии сегодняшней России, а те описанные выше ассоциации и картинки в сознании европейцев, частью ещё происходящие из времён холодной войны. Однако если их отображение, их усиление и обновлённое применение действительно является задачей наших специализирующихся на России журналистов, тогда нам нужно в самом деле исходить из того, что США, и соответственно НАТО, ведут против России информационную войну. Кто солдаты в этой войне?
 
Что мы сегодня знаем о ведении информационной войны

Учёный Йорг Бекер и публицистка Мира Бехам исследовали войну в Югославии в своей книге «Операция Балканы: пропаганда для войны и смерти» как информационную войну. Они открыли поразительные факты. В США с 30-х годов существует Foreign Agents Registration Act — закон о регистрации иностранных агентов. Этот закон появился в ответ на внешнюю политику национал-социалистской Германии. Третий рейх пытался уже перед войной распространить свою идеологию на немецких эмигрантов в США. В Вашингтоне опасались, что режим национал-социалистов мог бы для этих целей использовать американские информагентства или СМИ. Так на свет появился этот закон, согласно которому каждое информагентство или средство массовой информации, а также фирмы по связям с общественностью, которые работают в США и заключают договор с зарубежным правительством, обязаны его предоставить специальному отделу министерства юстиции. В результате американские власти имели перед собой полную картину пропагандистской активности Берлина в США. Соответствующие акты назывались по аббревиатуре закона FARA-актами. В них по сей день документируется, какие страны заключают контракты с американскими информагентствами, СМИ или компаниями, обеспечивающими связи с общественностью.

Йорг Бекер и Мира Бехам исследовали эти акты в связи с югославской войной и установили, что между 1991 и 2002 годами 157 американских компаний, предоставляющих услуги по связям с общественностью, и СМИ были наняты для работы с разными республиками или регионами Югославии. Надо осознать порядок этой цифры: 157 американских PR-фирм сопровождали войну в Югославии, разрабатывая соответствующие стратегии информационного сопровождения и пропаганды. При этом налицо явный перевес прессы, которая выступала против Сербии и против сохранения Югославии. Реальное же число иностранных информационных агентов, принимавших участие в югославском конфликте, вероятно, ещё больше, так как в документации FARA регистрируются лишь американские компании соответствующего профиля. Об аналогичных европейских фирмах, специализирующихся на работе с общественностью по специфическим военно-политическим заказам, известно гораздо меньше.

Насколько велико может быть влияние медиасообщества в военной сфере, становится понятно из расследования Associated Press (AP). Как выяснилось, в 2009 году Пентагон нанял около 27 тысяч сотрудников для целей рекрутинга, рекламы и пиара. Журналисты Associated Press также узнали, что в предыдущие пять лет расходы американского военного ведомства на работу с общественностью выросли на 63% и составили 4,7 млрд долларов. Большая часть средств идёт на рекрутинг и рекламу, однако 547 млн долларов были выделены для работы с общественным мнением в США, а 489 млн долларов — на так называемые психологические операции, цель которых — влияние на зарубежную аудиторию. На военной базе Сан-Антонио в Техасе располагалась специальная информационная служба, которая к моменту расследования AP планировала в 2009 году выпустить 5400 пресс-релизов, 3000 телерепортажей и 1600 радиоинтервью. Газета International Herald Tribune так комментировала эти цифры: «Это лишь малая часть быстро растущей и развивающейся медиаимперии Пентагона». Даже если эти данные и неполны, ясно, что в Пентагоне многие тысячи сотрудников отвечают за имидж Пентагона за рубежом и таким образом — за планируемые и ведущиеся им войны.

Наконец, перед нами недавно вышедшее исследование Уве Крюгера «Власть мнения. Влияние элит на медиа и ведущих журналистов. Критический анализ сетевых структур», в котором автор раскрывает те сетевые структуры, с помощью которых в немецких медиа продвигаются интересы США. Обнаруженные Крюгером факты стали известны всей Германии после того, как в апреле 2014 года стали темой очередного выпуска сатирической программы «Дурдом» (Die Anstalt) на телеканале ZDF, где авторы нарисовали на доске схему, показывающую, как немецкие влиятельные журналисты связаны с американскими мозговыми центрами (think tanks). Исследование Крюгера является для нас решающим указанием на то, как работают стратегии информационной войны.

Те PR-фирмы, информационные агентства и СМИ, которые действуют в интересах правительства США, их союзников или НАТО, разрабатывают на основе исследований имиджа страны-мишени в глазах всего мира (и прежде всего населения западных стран) нарратив для конфликта. Эти нарративы начинают гибко применяться при освещении информагентствами ежедневных политических событий. Затем разработанные шаблоны передаются в авторитетные трансатлантистские сетевые структуры в медиа, которые уже применяют их в статьях, теленовостях и иногда даже репортажах. В отдельных случаях речь идёт даже о выходе книг, которые отображают этот нарратив информационной войны на более высоком уровне аргументации и создают видимость, что эта пропаганда базируется на академических исследованиях.

Если собрать вместе все эти факты, возникает пугающая картина — настолько это кажется противоречащим всему, что считается демократической основой и самой сущностью нашего государства.
 
Последствия информационной войны для общества

С помощью стратегии ведения информационной войны можно «мобилизовать» всё своё население против определённой страны или культуры. После многолетнего формирования негативного образа в СМИ демонизируемое государство теряет человеческий облик в глазах находящегося под воздействием информационной пропаганды населения, которому уже кажется нормальным и вполне легитимным даже начать военные действия против такой страны. Это ведёт к медленному, но иногда уже вряд ли обратимому «расчеловечиванию» противника. Страна, атакуемая средствами информационной войны, таким образом насильственно исключается из человеческого сообщества. Тогда против этой страны через некоторое время начинают казаться приемлемыми такие экономические, военные мероприятия или акции спецслужб, которые против других стран оценивались бы как неприемлемые. Даже самостоятельно мыслящие граждане, которые в принципе понимают всю однобокость медийной информации, могут в ходе длящейся годами информационной войны начать склоняться к выводу, что всё-таки в негативных сообщениях есть доля правды.

Насколько далеко зашла дегуманизация России после почти целого десятилетия информационной войны, видно во многих статьях. В последнее время появляются уже отдельные публикации, в которых не только российские власти или президент Путин показаны негативно, но и большая часть самого населения России. Так 22 июля 2014 года в Spiegel Online вышла колонка Яна Фляйшхауэра с заголовком «Потеря Россией чувства реальности». «Мы должны понять, что не только отдельные личности, но и целые общества могут поддерживать безумные системы», — пишет автор и аргументирует, что никакие санкции против этой «потери чувства реальности» не помогут. «Как известно из учебников по психиатрии, совершенно бессмысленно пытаться логическими аргументами избавить больного от его безумных убеждений», — продолжает он и предлагает в будущем общаться с Россией не методами дипломатии, а средствами «клинической психиатрии».

Этот единичный пример, который, как хочется надеяться, ещё не является сегодня репрезентативным, тем не менее делает очевидным тот факт, что негативное восприятие других стран и народов иногда достигает такого масштаба, что для всё большего числа людей оно начинает играть роль стержня их идентичности. Так же как в антисемитизме возникает чувство принципиального морального превосходства, которое затем оправдывает дальнейшие акты насилия. Таким образом, в обществе может возникнуть течение, которое приведёт к дальнейшей всё возрастающей эскалации враждебности. Эскалации, которая когда-нибудь может достигнуть таких темпов и такой психологической силы, что, в конце концов, даже умеренные политики уже не смогут её избежать. И так как негативное освещение России в немецких СМИ с 2006–2007 годов ощутимо усиливалось, мы далеко уже продвинулись в этом направлении.
 
Последствия информационной войны для европейской культуры

Нет культуры, которая в последние 500 лет была бы столь успешной в своей экспансии, как европейская. Возникшие в Европе идеи и цивилизационные модели, так же как европейские культура и искусство, оказали влияние на все другие культуры и часто перенимались ими. Это происходило и тогда, когда Центральная Европа утратила реальную политическую власть в мире, а после Второй мировой войны — в Восточной Европе, и эту же культуру переняли Советский Союз и США как западная ветвь европейской цивилизации. Это огромное воздействие европейской культуры неслучайно и во многом обязано политическим и философским идеям, возникшим во время французской революции и эпохи Просвещения.

Именно Просвещение внесло решающий вклад в представления о реально существующей всеобщей и обязательной истине, которая осознается людьми с помощью механизмов разумного мышления. Правда, представление о единой существующей и имеющей отношение к историческому развитию человека истине было лишь популяризировано Просвещением, однако появилось раньше, будучи центральным элементом как древнегреческой философии, так и христианской теологии. В отношении христианского влияния можно, прежде всего, назвать учение о Священной истории («Священная история» — теологическая концепция, предполагающая, что история событий, изложенная в Ветхом завете, начиная от сотворения мира, а также история событий, связанных с жизнью Иисуса Христа, изложенная в Новом завете, базируется на идее реализации в истории божественного замысла. — Прим. ред.). В эпоху европейского Нового времени учение о Священной истории секуляризировалось в средство европейской философии истории и философии просвещения и нашло в них новую, выразимую языком разума форму. Универсальность возникшего таким образом представления об истине была решающим преимуществом, которое сделало возможным расцвет Европы, так как благодаря этому европейская культура стала восприниматься другими не как просто отдельная культура, а как новая ступень в развитии человечества, на которую начали ориентироваться люди других культур. Сила воздействия универсалистского представления стран Запада об истине гарантировала успех европейской культуры в мировом масштабе.
Однако универсальность христианских и позже просвещенческих представлений об истине входит в полное противоречие с тем, что в ходе информационной войны в эпоху постмодерна отрицается само существование единой истины. Вместо этого истина рассматривается как что-то, что вообще объективно не существует, чему отводится лишь субъективное существование. И поскольку истина считается лишь видимостью, её можно создавать искусственно средствами пиар-индустрии, рекламной психологии и медийных сетей. Однако такими конструктивистскими и релятивистскими представлениями об истине Европа сама же лишила себя собственного культурного развития. Позволив адептам этого взгляда на мир занять места в наших важнейших институтах, особенно университетах и медиа, мы разрушили фундамент будущего успеха европейской культуры.

Ибо культура, которая осознанно делает ложь инструментом развития своей власти, может добиться краткосрочных успехов, но в долгосрочной перспективе она обречена. И для этого есть очень простая и логичная причина. Действительность намного сложнее, чем человеческое понимание. И поэтому каждая попытка загнать действительность в рамки ложной конструкции будет всегда проваливаться. Популярная немецкая пословица гласит «У лжи короткие ноги». Невозможно долго подчинять действительность представлениям. Чтобы успешно действовать, мышлению нужно снова и снова считаться с действительностью. Если мы начнём происходящее в реальности трактовать и менять только исходя из своих интересов, мы рвём свою связь с реальностью и, значит, лишаемся возможности успешно в ней действовать.

Поэтому я считаю, что интеллектуальное сопротивление и публицистические выступления против преобладающего сегодня в Германии стиля информации СМИ о России — это не просто борьба с исторической несправедливостью. Это не просто сопротивление войне и приготовлениям к войне, как бы ни был важным этот мотив. Это борьба за сохранение базовых положений европейской культуры как таковой. Мы должны объяснять людям технику и реальность ведения информационной войны. И нам нужно заниматься этой просветительской работой, отнестись к ней так же серьёзно и решительно, как образованные граждане 200 лет назад разъясняли своим соотечественникам нелегитимность претензий аристократии на власть и боролись с религиозными предрассудками. Если мы откажемся от этой просветительской деятельности, основам нашей культуры будет нанесён непоправимый ущерб и возврат к достижениям нашей истории станет невозможным.
 
Информационная война как война духовная

Как уже было сказано выше, начиная с первых известных нам войн Древнего мира и заканчивая Второй мировой войной, ключевой задачей всех форм ведения войны, даже с широким применением пропаганды, было физическое уничтожение противника. С вступлением человечества в эпоху современных информационных войн произошло качественное изменение. Да, физическое уничтожение всё ещё имеет значение, что мы видим в ежедневных трагических новостях с Юго-Востока Украины. Однако решающее противоборство разворачивается сегодня в глобальных медиа. То, как освещаются военные действия в СМИ, в каком-то смысле стало даже важнее того, что происходит на реальном поле боя. И это привело к фундаментальной смене парадигмы войны — борьба теперь идёт не столько на физическом, сколько на духовном уровне, за души людей.
Техника информационной войны, применяемая в регионе, который предполагается покорить, имеет целью так сильно воздействовать на менталитет населения, что это может менять границы глобальных геополитических зон влияния. Информационные войны — это форма коллективного «промывания мозгов». Оружие информационной войны нацелено на изменение политической идентичности народов, их взгляда на мир, их исторических воспоминаний. Речь идёт о манипуляции населением в геополитических интересах заинтересованной стороны.
Полем сражения, куда переносится сегодня геополитическая конкуренция, становится картина мира, которая существует у человека.
В ситуации с Украиной победа Запада в информационной войне означала бы, что под воздействием западных СМИ, PR-компаний, западных НГО, западной культурной политики и западных денег у большинства украинцев появилась бы новая политическая идентичность, противоречащая реальной истории Украины. Эта новая идентичность предполагала бы забвение тысячелетних конфессиональных, культурных, языковых и политических связей между Россией и Украиной и вместо этого обозначала бы Россию как страну-противника с чуждой культурой. Тогда бы ареал единой русской культуры оказался разделён на две части. Это поставило бы под угрозу самостоятельность этого пространства.

Что могут сделать российские государство и общество, чтобы сохранить возможность самобытного развития русско-православного культурного пространства и защитить его от переоценки Западом единой русско-украинской культуры и истории? В классических войнах оружию врага можно было противопоставить собственное оружие. Если у него есть танки, ракеты, самолёты, значит, для противодействия нужно создать сравнимый по объёму арсенал военных средств.

Но как вооружиться в войне, которая далеко не в первую очередь предполагает физическое уничтожение противника и цель которой — поработить дух? Стоит ли, как в классической гонке вооружений, следовать принципу эквивалентности? Не означало бы это фактически, что нужно, например, так же отвечать на фальшивые новости — направлять свои фальшивые новости на аудиторию противника? Или использовать выдуманные шокирующие события для запугивания этой аудитории? Да, во Второй мировой войне танки воевали с танками, но должна ли сегодня воевать пропаганда с пропагандой?

Информационная война опровергает существовавшую поныне военную логику. В этой войне есть что-то фундаментально другое, чем во всех прошлых войнах. Информационная война идёт преимущественно в головах у людей. А значит, особенности духовного мира в таком противостоянии являются более определяющими, нежели физическая реальность. Что это значит конкретно?

Одно из самых бросающихся в глаза различий между физической и духовной действительностью — это их разное отношение к качествам. В физическом мире, который изучают естественные науки, существует не так много качеств. Качества, на которых базируется естественнонаучная картина мира, — это во всех случаях логика, непротиворечивость, последовательность, функциональность и как можно более гармоничное сочетание простоты и сложности. Последнее многие учёные также называют «красотой теории». В природе едва ли могут быть другие качества сверх этого, так как в самой сущности природы лежит то, что она подчиняется закону детерминизма. Природа не знает свободы и поэтому не знает ответственности. Классическая война, нацеленная на физическое уничтожение солдат противника, следует в присущей ей внутренней логике этому природному закону детерминизма. Существует военная логика, которая определяет военные стратегии и мероприятия. Моральная оценка этих военных мер играет при этом лишь второстепенную роль.

Духовная действительность куда многообразнее. Особую роль в ней играют моральные понятия, которые основываются на принятии того факта, что человек является носителем ответственности и его действия отвечают моральным критериям. В духовном пространстве речь идёт не отдельно о том, логично ли что-то, функционально или эффективно. Намного более важно, справедливо что-то или нет, правдиво или лживо. Остаётся ли человек в своих действиях верным действительности или предаёт её. Сохраняется ли бережное отношение к надеждам и чаяниям прошлых поколений или, напротив, на них не обращают никакого внимания или даже фундаментально предают их.
В духовном мире речь идёт о качествах, которые неизвестны естественнонаучной картине мира. Никакая естественнонаучная методика не может измерить ценность сдержанного обещания и не в состоянии понять, что значит оказанное или обманутое доверие. Естественнонаучный способ мышления, который в политике проявляется как технократический взгляд на мир, абсолютно индифферентен к вопросу доверия или предательства. К тому, признаётся ли в действии субъекта по отношению к другому субъекту инаковость этого другого или в нём одерживает верх лишь эгоцентрическая воля навязать другому своё. Такие качества чрезвычайно трудно определить какими-то чёткими понятиями, фактически их нельзя ни посчитать, ни доказать. Несмотря на это, они являются очевидным элементом духовной действительности.

Мы видим на этих примерах, что в той войне, которая в последнее время переносится в умы людей и таким образом имеет духовную природу, появляются совсем другие факторы. В классической войне военная хитрость (в том числе дезинформация и обман) сулит военное преимущество. Если её раскроют, это почти не грозит ущербом. В информационной войне, напротив, использование лжи имеет опасное обратное воздействие — ложь и дезинформация в отношении противника могут даже привести к собственному поражению.

Духовная действительность определяется качествами, которые первоначально пыталась кодифицировать религия. Далее место религии заняли искусство, литература и философия. Здесь речь идёт о знании, которое структурировано не математически или логически, а нарративно. В то время как естественно-научная картина мира с каждым новым открытием даёт человеку новые возможности для действия, такое знание скорее показывает границы, например, границы свободы, знания, человеческих возможностей и т.д. и т.п. Можно добавить, что качества, значимые в этой духовной действительности, определяют место человека в целостной картине мира, в космосе, в истории, в обществе и в отношении к другим людям. В противоположность этому логика рациональных целей, характерная для естественных наук, имеет тенденцию к тому, чтобы редуцировать космос к природе, историю — к прошлому, а общество — к индивидууму, чтобы потом природу, так же как и прошлое и индивидуума, рассматривать уже инструментально. Этот естественно-научный подход к миру в нынешней информационной войне натолкнулся на свои границы.

Первая холодная война имела преимущественно рационально-целевую логику естественных наук. Это была «война физиков», так как учёные, занимавшиеся ядерной наукой, имели в ней преимущественное значение. К тому же не было никаких существенных различий между советской и американской атомной бомбой. Обе функционировали по одним и тем же природным принципам. Ни одна из них не была сама по себе хорошей или плохой.

В информационной войне всё по-другому. Так как она идёт в духовной плоскости, то происходит перенос моральных характеристик на само оружие. И этим оружием в информационной войне являются в конечном счёте журналисты, СМИ и те новости, которые распространяются о «стране-мишени». В информационной войне неизбежно идёт речь о моральных категориях и качествах. Следовательно, эффективность информационной войны лишь ограниченно зависит от величины вкладываемых в неё денег.
В современной информационной войне бросается в глаза то, что её организаторами этот феномен ещё не осознан и они действуют в старой логике классических, происходивших в физической реальности войн.
Они действительно не до конца осознают, что имеют дело с войной в духовной сфере, и что её нужно вести в соответствии с другими закономерностями. СМИ заняты «гонкой вооружений», как если бы речь шла об обычной войне. На Западе сегодня царит наивная вера в то, что информационную войну можно выиграть максимально возможным использованием денег, финансированием. Как в классическом сражении, полагаются на плотность медиасетей, число НГО и размер взяток для журналистов. Однако здесь речь идёт о способе мышления с совершенно неверной логикой, в которой нет понимания того, что информационная война как духовная война требует гораздо более высокой степени отчёта в отношении собственного происхождения и генезиса и собственной истории. Информационную войну выигрывает тот, чей духовный фундамент и моральные основания вызывают больше доверия. И это ставит вопрос: а как обстоят дела с моральным фундаментом проводимой политики у сторон нынешней информационной войны?
 
Моральные основания трёх главных игроков

США неадекватно отреагировали на окончание холодной войны, и их европейские союзники в конечном счёте последовали их примеру. Через расширение НАТО на Восток США продолжили процесс противостояния. Эти действия явно противоречили беспримерным мирным инициативам Михаила Горбачёва, которые завершили холодную войну и которые подразумевали интересы всего человечества. США с помощью этой политики продвигаются в то географическое и культурное пространство, с которым они исторически никак не связаны.
Украина — лишь один из многих примеров. Американские элиты оправдывают эту экспансию аргументом, что возглавляемая ими западная цивилизация превосходит другие. Поэтому с их точки зрения речь идёт не просто о существовании одной из цивилизаций среди других, а о наличии «объективной» цивилизационной модели для всех. Поэтому её распространение — это не агрессия, а благо.

Однако этот аргумент не выдерживает критики, если учесть реальную судьбу тех стран, которые стали объектом западной экспансии. На Среднем и Ближнем Востоке — от Афганистана до Ирака, от Сирии до Ливии — США везде оставили после себя опустошение. Только Ливия с 2011 года потеряла треть своего населения погибшими и эмигрировавшими.

К тому же благосостояние самого Запада гарантировано только для его ядра. Уже на такие «окраины», как Мексика в Северной Америке или Греция в Европе, западные гарантии материального благополучия не распространяются. По всем этим причинам моральные основания американской внешней политики очень слабы.

Напротив, моральный фундамент России явно более прочен. Интересы, которые отстаивает Россия на Украине, это действительно насущные интересы, обусловленные прямыми торговыми отношениями с Украиной в общей зоне свободной торговли, общей историей и тем фактом, что в этой стране проживает многочисленное русское население. России пошло на пользу то, что она в начале 90-х фактически беспрепятственно отпустила Украину, так же как и остальные советские республики и восточноевропейские государства. Распад СССР проходил примечательно мирно и одним лишь своим ходом опроверг все предположения об империи, жаждущей власти. Как раз потому, что Москва беспрепятственно позволила Украине в 1991 году отделиться, Россия может указывать сегодня на легитимность своих интересов.

А как же оценить моральный фундамент Германии? Уже во время Первой мировой войны кайзеровский рейх стремился изъять Украину из зоны влияния России и включить её в своё силовое поле. Тогда немецкие элиты нацелились на плодородные пахотные земли Украины. После мирного договора, заключённого в Брест-Литовске, этот замысел ненадолго (около года) даже воплотился в реальность, но из-за поражения на Западном фронте германский рейх вновь потерял Украину. Так же и во время Второй мировой войны цели Германии остались прежними. В этот раз предполагалось захватить на Украине пространство для поселения там немцев. Поэтому Гитлер с самого начала планировал войну на уничтожение. И Германия с этим своим военным планом ответственна за то, что, даже по самым консервативным оценкам, с советской стороны погибли в ходе войны как минимум 27 млн человек, из которых 15 млн — мирные жители.
Любое немецкое правительство, которое сегодня вновь пытается считать Украину своей зоной влияния, продолжает, таким образом, эту недостойную традицию. Вырывание Украины из русской сферы влияния также является злом и потому, что в таком случае будет разделён культурный ареал, который своим единством мог бы вносить важный вклад в мировую культуру. И особенно плохо, если этим занимаются немецкие политики, — это совсем не тот регион (в моральном плане), на который могла бы претендовать политика Германии. И немецкое правительство должно было бы быть более чувствительным, чтобы понимать это и учитывать данное обстоятельство. Если же оно продолжает выступать с такими притязаниями, то когда-нибудь ему придётся за это заплатить.

Последний раз самостоятельность русского культурного региона была под такой угрозой, как сегодня, зимой 1942–1943 годов, когда немецкий вермахт занял уже не только Белоруссию и Украину, но и значительную часть России до Волги. Но именно этот успех вермахта тогда и стал его слабостью. Фронт вследствие широкого наступления был растянут, и это позволило в ходе советского контрнаступления окружить 6-ю армию под командованием фельдмаршала Паулюса в Сталинграде. Так и сегодня большой успех Запада — одновременно и его главная слабость. Успехи США и их союзников в шедшей до сегодняшнего дня информационной войне базируются на внезапном нападении. Это нападение было возможным благодаря беспримерной медийной кампании в мировом масштабе, работе бесчисленных НГО, СМИ, наличию средств на подкуп, а также из-за экономической слабости Украины. Но США не обладают фундаментальной моральной правотой, навязывая свои ценности и свою цивилизационную модель современному миру, который всё больше характеризуется падением благосостояния западных стран. В каком-то смысле мы сегодня тоже имеем дело со слишком растянутой линией фронта.

И преимущество будет у того, кто раньше постигнет духовное измерение информационной войны. При этом речь, прежде всего, идёт о понимании собственной ответственности по отношению к истории. Западная культура сегодня избавляется от своей ответственности перед историей, потому что верит, что история закончилась в 1989 году с падением Берлинской стены. Эта культура полагает, что западная цивилизационная модель сама воплощает цель истории. Того, кто таким образом себя возвышает, впереди ждёт лишь падение. Отсюда можно сделать вывод, что в долгосрочной перспективе Запад проиграет начатую им информационную войну.
 
Хауке Ритц
Перевод с немецкого Маринэ Восканян

http://www.odnako.org/almanac/material/informacionnaya-voyna-i-budushchee-evropeyskoy-kulturi/